Неточные совпадения
А если и действительно
Свой долг мы ложно поняли
И наше назначение
Не в
том, чтоб имя древнее,
Достоинство дворянское
Поддерживать охотою,
Пирами, всякой роскошью
И жить чужим трудом,
Так надо
было ранее
Сказать…
Чему учился я?
Что видел я вокруг?..
Коптил я небо Божие,
Носил ливрею царскую.
Сорил казну народную
И думал век так жить…
И вдруг… Владыко праведный...
Стародум. И не дивлюся: он должен привести в трепет добродетельную душу. Я еще
той веры,
что человек не может
быть и развращен столько, чтоб мог спокойно смотреть на
то,
что видим.
Стародум. Фенелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака,
тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все
то,
что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное желание
видеть тебя столько счастливу, сколько в свете
быть возможно.
Стародум(читает). «…Я теперь только узнал… ведет в Москву свою команду… Он с вами должен встретиться… Сердечно
буду рад, если он увидится с вами… Возьмите труд узнать образ мыслей его». (В сторону.) Конечно. Без
того ее не выдам… «Вы найдете… Ваш истинный друг…» Хорошо. Это письмо до тебя принадлежит. Я сказывал тебе,
что молодой человек, похвальных свойств, представлен… Слова мои тебя смущают, друг мой сердечный. Я это и давеча приметил и теперь
вижу. Доверенность твоя ко мне…
Стародум. Оттого, мой друг,
что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют. Дело в
том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии вопросу нет. Никому и в голову не входит,
что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа;
что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе,
что сердце мое тогда только
будет спокойно, когда
увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша…
Простаков. От которого она и на
тот свет пошла. Дядюшка ее, господин Стародум, поехал в Сибирь; а как несколько уже лет не
было о нем ни слуху, ни вести,
то мы и считаем его покойником. Мы,
видя,
что она осталась одна, взяли ее в нашу деревеньку и надзираем над ее имением, как над своим.
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь
есть государь премудрый. Его дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его
та, чтоб править людьми, потому
что управляться с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому
что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы это
видим своими глазами.
Стародум. Они в руках государя. Как скоро все
видят,
что без благонравия никто не может выйти в люди;
что ни подлой выслугой и ни за какие деньги нельзя купить
того,
чем награждается заслуга;
что люди выбираются для мест, а не места похищаются людьми, — тогда всякий находит свою выгоду
быть благонравным и всякий хорош становится.
— И так это меня обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю как!"За
что же, мол, ты бога-то обидел?" — говорю я ему. А он не
то чтобы
что, плюнул мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может,
будешь видеть", — и
был таков.
И, сказав это, вывел Домашку к толпе.
Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами охнули. Стояла она перед ними,
та же немытая, нечесаная, как прежде
была; стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им эта Домашка так люба, так люба,
что и сказать невозможно.
Только тогда Бородавкин спохватился и понял,
что шел слишком быстрыми шагами и совсем не туда, куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением и негодованием
увидел,
что дворы пусты и
что если встречались кой-где куры,
то и
те были тощие от бескормицы. Но, по обыкновению, он обсудил этот факт не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения,
то есть увидел в нем бунт, произведенный на сей раз уже не невежеством, а излишеством просвещения.
Словом сказать, в полчаса, да и
то без нужды, весь осмотр кончился.
Видит бригадир,
что времени остается много (отбытие с этого пункта
было назначено только на другой день), и зачал тужить и корить глуповцев,
что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни даже статистики — ничего,
чем бы начальниково сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
Человек приходит к собственному жилищу,
видит,
что оно насквозь засветилось,
что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать,
что вот это и
есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь.
Но, с другой стороны, не
видим ли мы,
что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.] почитают себя счастливыми в воскресные и праздничные дни,
то есть тогда, когда начальники мнят себя от писания законов свободными?
Полезли люди в трясину и сразу потопили всю артиллерию. Однако сами кое-как выкарабкались, выпачкавшись сильно в грязи. Выпачкался и Бородавкин, но ему
было уж не до
того. Взглянул он на погибшую артиллерию и,
увидев,
что пушки, до половины погруженные, стоят, обратив жерла к небу и как бы угрожая последнему расстрелянием, начал тужить и скорбеть.
Долго ли, коротко ли они так жили, только в начале 1776 года в
тот самый кабак, где они в свободное время благодушествовали, зашел бригадир. Зашел,
выпил косушку, спросил целовальника, много ли прибавляется пьяниц, но в это самое время
увидел Аленку и почувствовал,
что язык у него прилип к гортани. Однако при народе объявить о
том посовестился, а вышел на улицу и поманил за собой Аленку.
— Вполне ли они известны? — с тонкою улыбкой вмешался Сергей Иванович. — Теперь признано,
что настоящее образование может
быть только чисто классическое; но мы
видим ожесточенные споры
той и другой стороны, и нельзя отрицать, чтоб и противный лагерь не имел сильных доводов в свою пользу.
Упоминалось о
том,
что Бог сотворил жену из ребра Адама, и «сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене,
будет два в плоть едину» и
что «тайна сия велика
есть»; просили, чтобы Бог дал им плодородие и благословение, как Исааку и Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб они
видели сыны сынов своих.
— Опасность в скачках военных, кавалерийских,
есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела,
то только благодаря
тому,
что она исторически развивала в себе эту силу и животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда, мы
видим только самое поверхностное.
Он сказал это, но теперь, обдумывая, он
видел ясно,
что лучше
было бы обойтись без этого; и вместе с
тем, говоря это себе, боялся — не дурно ли это?
Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое,
что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал,
что мысли об этом
были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не
было полной уверенности в
том,
что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность,
что дело его необходимо,
видел,
что оно спорится гораздо лучше,
чем прежде, и
что оно всё становится больше и больше.
— Мне не кажется важным, не забирает меня,
что ж ты хочешь?… — отвечал Левин, разобрав,
что то,
что он
видел,
был приказчик, и
что приказчик, вероятно, спустил мужиков с пахоты. Они перевертывали сохи. «Неужели уже отпахали?» подумал он.
Она благодарна
была отцу за
то,
что он ничего не сказал ей о встрече с Вронским; но она
видела по особенной нежности его после визита, во время обычной прогулки,
что он
был доволен ею. Она сама
была довольна собою. Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только казаться, но и
быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
— Третье, чтоб она его любила. И это
есть…
То есть это так бы хорошо
было!.. Жду,
что вот они явятся из леса, и всё решится. Я сейчас
увижу по глазам. Я бы так рада
была! Как ты думаешь, Долли?
Константин Левин заглянул в дверь и
увидел,
что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване. Брата не видно
было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о
том, в среде каких чужих людей живет его брат. Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к
тому,
что говорил господин в поддевке. Он говорил о каком-то предприятии.
Мало
того, по тону ее он
видел,
что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно
быть и
будет вперед.
— Я смеюсь, — сказала она, — как смеешься, когда
увидишь очень похожий портрет.
То,
что вы сказали, совершенно характеризует французское искусство теперь, и живопись и даже литературу: Zola, Daudet. Но, может
быть, это всегда так бывает,
что строят свои conceptions [концепции] из выдуманных, условных фигур, а потом — все combinaisons [комбинации] сделаны, выдуманные фигуры надоели, и начинают придумывать более натуральные, справедливые фигуры.
Есть люди, которые, встречая своего счастливого в
чем бы
то ни
было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего,
что есть в нем, и
видеть в нем одно дурное;
есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике
те качества, которыми он победил их, и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего.
Когда Вронский опять навел в
ту сторону бинокль, он заметил,
что княжна Варвара особенно красна, неестественно смеется и беспрестанно оглядывается на соседнюю ложу; Анна же, сложив веер и постукивая им по красному бархату, приглядывается куда-то, но не
видит и, очевидно, не хочет
видеть того,
что происходит в соседней ложе. На лице Яшвина
было то выражение, которое бывало на нем, когда он проигрывал. Он насупившись засовывал всё глубже и глубже в рот свой левый ус и косился на
ту же соседнюю ложу.
Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем уже небе и вдруг вспомнил: «Да, глядя на небо, я думал о
том,
что свод, который я
вижу, не
есть неправда, и при этом что-то я не додумал, что-то я скрыл от себя, — подумал он. — Но
что бы там ни
было, возражения не может
быть. Стоит подумать, — и всё разъяснится!»
Кроме
того, он
видел,
что если уже говорить о технике,
то нельзя
было его хвалить за нее.
Она
видела,
что Алексей Александрович хотел что-то сообщить ей приятное для себя об этом деле, и она вопросами навела его на рассказ. Он с
тою же самодовольною улыбкой рассказал об овациях, которые
были сделаны ему вследствие этого проведенного положения.
— Отчего же? Я не
вижу этого. Позволь мне думать,
что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти,
те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения твои
были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить
ту или другую сторону и не
вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.
Левин
был счастлив, но, вступив в семейную жизнь, он на каждом шагу
видел,
что это
было совсем не
то,
что он воображал.
— Жалко,
что она не вяжет. Я
видел на Венской выставке, вяжет проволокой, — сказал Свияжский. —
Те выгоднее бы
были.
— Мне очень жаль,
что тебя не
было, — сказала она. — Не
то,
что тебя не
было в комнате… я бы не
была так естественна при тебе… Я теперь краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, — говорила она, краснея до слез. — Но
что ты не мог
видеть в щелку.
Но он ясно
видел теперь (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом хозяйства должен
был быть работник, много помогла ему в этом), — он ясно
видел теперь,
что то хозяйство, которое он вел,
была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне,
было постоянное напряженное стремление переделать всё на считаемый лучшим образец, на другой же стороне — естественный порядок вещей.
Он
видел,
что в ней происходило что-то особенное: в блестящих глазах, когда они мельком останавливались на нем,
было напряженное внимание, и в речи и движениях
была та нервная быстрота и грация, которые в первое время их сближения так прельщали его, а теперь тревожили и пугали.
Левин смотрел перед собой и
видел стадо, потом увидал свою тележку, запряженную Вороным, и кучера, который, подъехав к стаду, поговорил что-то с пастухом; потом он уже вблизи от себя услыхал звук колес и фырканье сытой лошади; но он так
был поглощен своими мыслями,
что он и не подумал о
том, зачем едет к нему кучер.
— Но в
том и вопрос, — перебил своим басом Песцов, который всегда торопился говорить и, казалось, всегда всю душу полагал на
то, о
чем он говорил, — в
чем полагать высшее развитие? Англичане, Французы, Немцы — кто стоит на высшей степени развития? Кто
будет национализовать один другого? Мы
видим,
что Рейн офранцузился, а Немцы не ниже стоят! — кричал он. — Тут
есть другой закон!
Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это
было в первый раз. И это
была не ссора. Это
было очевидное признание в совершенном охлаждении. Разве можно
было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда входил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее,
видеть,
что сердце ее разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным лицом? Он не
то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому
что любил другую женщину, — это
было ясно.
Только
что оставив графиню Банину, с которою он протанцовал первый тур вальса, он, оглядывая свое хозяйство,
то есть пустившихся танцовать несколько пар,
увидел входившую Кити и подбежал к ней
тою особенною, свойственною только дирижерам балов развязною иноходью и, поклонившись, даже не спрашивая, желает ли она, занес руку, чтоб обнять ее тонкую талию.
— Положим, какой-то неразумный ridicule [смешное] падает на этих людей, но я никогда не
видел в этом ничего, кроме несчастия, и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это и
было неправда, и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а
тем выше ценил себя,
чем чаще
были примеры жен, изменяющих своим мужьям.
Но главное общество Щербацких невольно составилось из московской дамы, Марьи Евгениевны Ртищевой с дочерью, которая
была неприятна Кити потому,
что заболела так же, как и она, от любви, и московского полковника, которого Кити с детства
видела и знала в мундире и эполетах и который тут, со своими маленькими глазками и с открытою шеей в цветном галстучке,
был необыкновенно смешон и скучен
тем,
что нельзя
было от него отделаться.
Но Кити неинтересно
было рассуждение о
том, как
пьет народ. Она
видела,
что он покраснел, и желала знать, почему.
Он не хотел
видеть и не
видел,
что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на
том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко
было до лагеря полка Вронского.
— Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, — сказал он с отчаянием в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза. Он уже
видел по ее любящему правдивому лицу,
что ничего не может выйти из
того,
что он намерен
был сказать, но ему всё-таки нужно
было, чтоб она сама разуверила его. — Я приехал сказать,
что еще время не ушло. Это всё можно уничтожить и поправить.
Более всего его при этом изумляло и расстраивало
то,
что большинство людей его круга и возраста, заменив, как и он, прежние верования такими же, как и он, новыми убеждениями, не
видели в этом никакой беды и
были совершенно довольны и спокойны.
— Вы сами учите? — спросил Левин, стараясь смотреть мимо выреза, но чувствуя,
что, куда бы он ни смотрел в
ту сторону, он
будет видеть вырез.
Алексей Александрович решил,
что поедет в Петербург и
увидит жену. Если ее болезнь
есть обман,
то он промолчит и уедет. Если она действительно больна при смерти и желает его
видеть пред смертью,
то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.